С Петром Смирновым, ныне покойным, меня познакомил Еременко, не только поэт, но и коллекционер всяческих культурных артефактов. Именно Еременко в свое время вместе с Леной Шерстобитовой, известной ныне как Сулима, проехал по необъятной территории российской юдоли и собрал в тюрьмах и лагерях три чемодана уникальных поделок зэков. Петра Смирнова он нашел раньше. И это было из той же самой оперы – примитивизм в своей первозданной чистоте.

Периодически Еременко вытаскивал его на эстраду во время каких-то коллективных выступлений, заявляя, что сам пишет слабовато в сравнении со Смирновым, поэтому читать не будет, а уступит микрофон тому, кто по-настоящему достоин. Естественно, публика, не способная провести параллель между Пиросмани и Смирновым, воспринимала это как некий балаган, в котором злой Еременко глумился над беззащитным графоманом Смирновым. Но хохот при этом прокатывался гомерический. Когда же звучало «Ему дары кидали в ниц», то многие падали со стульев.

Так уж получилось, что я оказался первым публикатором Смирнова. Еще при советской власти. Дело было в газете «Советский цирк». После этой публикации читатели меня, естественно, пытались убить за этакий срам. Что объяснялось тем, что многие цирковые артисты присылали в редакцию свои стихи, которые публиковались нечасто. Естественно, как они могли не рассвирепеть от такого:

Там на горе вотьме печали

Где море плещет сидиной

Возвышен замок к не босводу

Горит сияя синевой

То вспыхнет за ревом пожара

То отблеск силы колдовской

И запылает замок ада

Горит богрян закат вдыму

Дракон в пещере с мрадом дышет

Пуская жертву в небеса

Колдун дрокона восхволяя

Глумясь над жертвой мертвеца

То царство злова калдуна

Там пленица ево была

То быль поведала она

Вполоне замка обреченных

Как душ наивностью покорных

Тех лет ушедшие года

Сей сказ поведала она

Я пре клоняюсь преттобой

Как знак ее души

И сказ поведаю о том

Чем трепет дум

Ее тамим

Вполоне замка одинока

Знавала я

Впор давних лет

Когда паря

Меж бурных рек

Соединив меня срекою

Туман клубился надомною

Под сводом солнце созерцало

Искрив вамгле реку сбивала

Под сенью каменных оград

Едва шепнув злой тенью сад

Из древ от рог в зывая грез

Ударом молнию разнес

Там призрок бьет

Отрог в зывая

В безмолвно люд

Сердца пылая

Смотрящих в даль под небеса

Калдун летел как туча черна

За ним дракон огнем дыша

(Отметим в скобках, что это несколько напоминает питерского сопротивленца, который один из немногих  противится на брегах Невы культу Бродского, - Александра Горнона, формалиста и, следовательно, антипода Смирнова. То есть Горнон примерно так читает свои семантически перенасыщенные стихи).

Так что можно сказать по этому поводу? Однозначно, Смирнов не был Маугли. Был он года рождения, вероятно, 43-го – 47-го. Или около того. А люди того поколения ни при каких обстоятельствах в Советском Союзе не могли быть не вовлеченными в процесс получения начального образования. То есть столь безграмотных не было. (В отличие от сейчас: как-то раз на Ярославском вокзале стайка 12-летних Маугли попросила меня прочитать, что написано на табло).

Просто Смирнов, будучи человеком очень оригинальным, писал слова так, чтобы они наиболее адекватно передавали охватившие его чувства. Строил свой язык. Причем язык несколько менялся от стихотворения к стихотворению, т.е. от чувства к чувству, что видно по несистематичности его грамматических ошибок. Более того, написание одних и тех слов может меняться в пределах одного стихотворения.

И тут можно много чего наговорить о самобытности, о «в душе моей, как в берлоге, ворочается зверенышем теплым душа», о вырастании причудливых кристаллов в силовых линиях искривленного поля периода гангрены советского режима, о мощном лирическом моторе, который передает свое вращение через коробку передач с погнутыми зубчатыми полубеззубыми колесами… Но мы этого делать не будем.

Вместо этого мы на бытовом уровне проиллюстрируем самобытность короля примитивистов. Одно время он работал таксистом. Представляю, чего натерпелись его клиенты. Однажды постовой милиционер был в высшей степени ошеломлен видом автомобиля, который носился по площади, выписывая невероятные пируэты. (Что тогда физически было возможно в связи с низкой плотностью движения). Останавливает он машину и буквально кидается с кулаками на вышедшего из нее Смирнова:

- Ты что, мать-перемать?!!

- Начальник, ворона летела. Так я решил по спидометру ее скорость замерить.

Чтение им стихов с эстрады производило сильное впечатление. Поначалу, конечно, это воспринималось как безумная комедия. Потом в душе возникало ощущение несовпадиения его облика, его текстов и его манеры чтения. Некоего зазора, порождающего заинтересованность. Был он человеком внешне «скучным». Кургузый черный пиджачишко, обтрепанные внизу, где бейка, брюки, но при этом с наведенными стрелками. Коренастая фигура без талии – не толстая и не худая. Кажется, небольшие усы на лысоватой голове. Не таксист даже, а механик автопарка. При этом читал с большим чувством, несколько волнуясь при этом.

Жил он где-то в районе Тишинки. И, несомненно, поэтому впитал в себя коробейнический дух. После той публикации он пытался меня своеобразно отблагодарить, названивая ежедневно и предлагая провести какую-нибудь выгоднейшую маркетинговую операцию. (На Тишинке ведь каждый малец в свое время прекрасно разбирался в конъюнктуре). Предлагал в качестве актуального товара заняться то ложками, то велосипедными насосами, то разводными ключами… Я сказал Еременко об этой странности. Он сказал: я поговорю. И его слово имело такую силу, что Смирнов звонить мне перестал.

Потом, в 1993 году, Еременко с Сергеем Кудрявцевым издали в «Гилее» книгу Смирнова «Будуинские холмы».

Потом – не знаю, в каком году – Петр Смирнов умер, тихо и незаметно для литературной Москвы.

Потом – минувшей весной – Еременко подарил мне эти самые «Будуинские холмы», когда мы – я, Юлия Скородумова, Андрей Коровин и Александр Мухарев из Днепропетровска – завалились к нему в кубрик на Патриарших (где, кстати, в каюте-люкс обитает Евгений Бунимович).

Потом, минувшим летом, я зачем-то наехал в «Новой газете» на Коровина. Видно, бес под локоть толкал, науськивал, чтобы я срочно спасал поэзию от энтропии. Но это уже совсем другая история, к примитивизму отношения не имеющая.