Два с лишним года назад, в марте, Зверевский ЦСИ решил провести в Международный день поэзии акцию экстремального характера. Которая могла закончиться всем чем угодно, вплоть до нанесения побоев акционистам и привода их в милицию. Звонит мне директор данного ЦСИ Алексей Сосна и безапелляционно заявляет: встречается на Казанском вокзале, садимся в электричку Москва – Голутвин и пропагандируем поэзию при помощи чтения пассажирам стихов.

- Нет, - говорю, - я боюсь народа, не поеду.

- Какой же ты акционист, - начинает выкручивать руки Сосна. – Привык в галереях, в тепличной обстановке туфту зажравшейся тусовке впаривать! А ты попробуй в гуще народной жизни!

В общем, сыграл на самолюбии и вовлек в это сомнительное предприятие, куда кроме меня и Сосны уже записались Света Литвак, Николай Байтов и Александр Бубнов. Причем Байтов должен был к нам присоединиться на какой-то промежуточной станции, километрах в пятидесяти от Москвы.

Сели и поехали, являя собой классический квартет. Проказница Мартышка – Света Литвак с веслом, на котором было начертано «весло слов». Осел – профессор филологии Бубнов, теоретик и практик палиндрома. Козел – я, поскольку с бородой. Косолапый Мишка – Сосна, поскольку он является важнейшей составной частью шишкинской картины «Утро в сосновом лесу».

Сценарий сложился стихийно, мгновенно и оптимально. Вначале Сосна поздравлял граждан пассажиров с днем поэзии и объявлял о выступлении «лучших поэтов Москвы, представляющих Зверевский центр современного искусства». Тут же Бубнов с огромным воодушевлением, воздымая руки к крыше вагона, читал анаграмматическое стихотворение о некой чаше жизни, которая упав «на пол на пол на пол» все равно «полна полна полна».

Затем Литвак, не обладающая зычным голосом и не способная акустически покрыть весь вагон, перемещаясь по проходу, идентифицировала по лицам людей, способных воспринять ее стихи. И читала в оптимально найденной точке вагона, встречая порой внимательное сочувствие, а порой и понимание услышанного. Поскольку не про схоластическую чашу, а про любовь.

После чего я, будучи парадокса другом, вагон за вагоном долбил трехстишием про то, как «бросил в пруд камень, круги не пошли, пора к психиатру». Замыкал выступление Сосна, читавший довольно протяженное стихотворение о России и обо всех нас, горемычных россиянах.

Вполне понятно, аплодисментов не было. Однако на них никто и не рассчитывал. Опасались демонстрации неприязни в той или иной форме. Влоть до рукоприкладства. Но и этого тоже не было. Более того, довольно многие, судя по выражениям лиц и по мимике, улавливали читаемое. И даже реагировали — пусть и только мимически, но вполне одобрительно. Хотя, конечно же, были и такие, преимущественно дети и младшее юношество, которые воспринимали происходящее как дурдом и балаган. Но существование первой категории слушателей позволяло сделать отрадный вывод о том, что телевидение вышибло еще не все мозги из соотечественников.

Весьма любопытны несколько сформулированных пассажирами в вербальной форме реакций. Вошедший на остановке мужичок, увидев взволнованную декламацию Сосны, поинтересовался: «Есенина читает?». И потянулся рукой к карману, видимо, за вознаграждением для лицедея. Узнав, что это не Есенин, мужичок вытащил из кармана пустую длань. В другом вагоне мы-таки заработали. Но то была странная награда. Узнав, что Бубнов из Курска, мужчина, увенчанный благородными сединами, изрек, протягивая десятирублевую купюру: «Стихи у вас, конечно, так себе. А вот город Курск я сильно уважаю!»

Была и попытка полемики. Один паренек из юношеской компании запальчиво воскликнул: «Плохие стихи!» На что Сосна резонно заявил: «А ты прочти хорошие!» Молодой человек не припомнил никаких стихов. Тогда ему было предложено хоть что-нибудь прочитать: прозу, лозунг, математическую формулу… Но и этого он не смог.

В восьмом вагоне, как это зачастую случается в творческих коллективах, произошел раскол, что называется, на пустом месте. Сосна в процессе чтения стихотворения про всех нас в самом широком смысле этого понятия произнес слово «пиздец», что было не только вполне уместно, но и эстетически необходимо. На что профессор Бубнов заявил: «Я к мату отношения не имею». И вышел из электрички. И это следовало квалифицировать как удар в спину и полный пиздец, поскольку боевая четверка усеклась до функционально неполного трио: лирическая девушка с веслом, абсурдист с кругами по воде и страдалец за Россию, бренчащий на гражданской лире. Но все еще было поправимо, поскольку на следующей остановке в вагон подсел Николай Байтов. Тут бы и продолжить. Однако ряды дрогнули. И было принято неверное решение: выйти на ближайшей станции и восполнить физические и моральные силы при помощи алкоголя…